 |
|
ДИСПУТ О ФОРМАЛЬНОМ МЕТОДЕ 6 МАРТА 1927: ОТЧЕТ В ЖУРНАЛЕ „НОВЫЙ ЛЕФ“ В середи Советская идеология тех лет находилась в стадии становления, поэтому она на первых порах была вынуждена вступать в открытую дискуссию с так называемыми „попутчиками“ - теми, кто не был ее прямым противником, но предпочитал работать вне рамок официального марксизма. До прямого и жесткого подавления инакомыслящих в тот момент дело еще не дошло - это произойдет через несколько лет. Одним из наиболее заметных и популярных форматов такого рода дискуссий в области литературоведения были так называемые „диспуты о формальном методе“. Они проводились публично, причем это не обязательно происходило в рамках академических или учебных учреждений, но нередко выносилось на более широкую публику, интересовавшуюся культурными и литературными вопросами и новостями. Диспуты были построены в форме выступлений перед широкой аудиторией сторонников формального метода, с одной стороны, и их противников - марксистов, с другой. Каждую сторону представляли ораторы или докладчики, которые в полемической форме либо отстаивали формальный метод, либо приводили аргументы и доводы против него. Нередко в такого рода диспутах участвовали ведущие представители формальной школы, и в таких случаях интерес со стороны присутствующих зрителей и слушателей был конечно особенно велик. В мемуарах современников осталось немало свидетельств о том, как проходили подобного рода диспуты. Вот, например, как описывает один из них О. М. Фрейденберг, которая, к слову сказать, не была сторонницей формалистов, а с марксизмом ее отношения были более, чем сложными: „По-видимому это был 1926 год. Обе стороны готовились к знаменательной битве. Народа собралась масса. Когда я вошла в зал, ко мне подошел ученый секретарь Ник. Вас. Яковлев, грубейший чиновник, и ласково предупредил меня, что предстоят «особые» события, и чтоб я вернулась домой. Помню, я спросила его: «А кто вы такой?» Он недовольно отошел от меня, а я с заседания не ушла. То, чему я оказалась свидетелем, взволновало меня в сильнейшей мере. Происходила какая-то дискуссия, выборы куда-то, — я не разбиралась во всем этом. Но одно было ясно: те, кому я готова была сочувствовать, вели себя грубо, хамски, жульнически, а те, с кем я не имела ничего общего (формалисты) выступали корректно, доказательно и научно. Главное единоборство шло между Эйхенбаумом, умно и прекрасно говорившим, и Десницким, за которого приходилось краснеть. Многочисленная аудитория была раскалена. И вдруг, в разгар битвы, Десницкий провел голосование: кто за формалистов, кто против. Вся картина была до того возмутительна по шантажу и грубым передержкам, что я в горячем возбужденье подняла руку за формалистов. Но тут произошло что-то совсем неожиданное. «Большинство против формалистов!» — объявил Десницкий лживо, не произведя подсчета. — Заседание объявляю закрытым. Прошу всех, кроме выбранных, оставить зал». Околпаченная публика тщетно кричала и волновалась. Дело было сделано. Я вышла из зала с чувством негодования. Никогда ничего подобного я не могла себе представить“ (цит. по: Н. В. Брагинская. О работе О. М. Фрейденберг „Система литературного сюжет” // Тыняновский сборник: Вторые Тыняновские чтения, - Рига, 1986. - С. 274-275). Не менее яркий рассказ о московском диспуте 1926 года есть в „Записных книжках“ Л. Я. Гинзбург (см. Лидия Гинзбург. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. - СПб.: Искусство- СПБ, 2002. - С. 380-381 и др.). Опубликованный в 4 номере журнала "Новый ЛЕФ" отчет о диспуте, который проходил 6 марта 1927 года в помещении знаменитого Тенишевского училища, представляет собой пример журнальной хроники дающей представление о том, как шла борьба вокруг формализма в те годы. Отчет написан в достаточно отстраненной манере, что в еще боьшей степени подчеркивает эмоциональный накал, царивший во время диспута. Следует учесть, что „Новый ЛЕФ“ — журнал, дружественный формалистам. Когда хроника о такого рода событиях публиковалась в официальных и официозных изданиях, она нередко была тенденциозной, утрируя и искажая выступления оппонентов марксистов. См., например, материалы диспута „Искусство и революция“, прошедшего марте 1925 г. в Колонном зале Дома Союзов, на котором выступали Шкловский, Эйхенбаум, а также Маяковский („Известия“. 1925. 15 марта). Помимо того, что отчет в „Новом ЛЕФе“ дает яркое представление об атмосфере подобных диспутов, он является интересным свидетельством того, как эволюционировали позиции формалистов в те годы (обращение к изучению литературного быта и "внелитературных рядов"), и как эта эволюция использовалась в качестве аргумента в полемике с марксистами. Данная публикация осуществляет принцип сохранения информации о пагинации (постраничной разбивке) оригинальной публикации в журнале Новый ЛЕФ, 1927. № 4. - С. 45 - 46. 6 марта в помещении Тенишевского училища в том самом зале, в котором в 1914 году впервые выступили формалисты, состоялся диспут между представителями ОПОЯЗ и группой ленинградских марксистов. Диспут собрал очень большую аудиторию, преимущественно молодежь. Оригинальная сторона диспута состояла в том, что в нем впервые высказано, насколько ОПОЯЗ изменил свою первоначальную позицию. Первый доклад был прочитан тов. Томашевским, который, изложив историю о работе ОПОЯЗ, указал, что в настоящее время формалисты идут на сближение с социологическим методом, считая, что ему он необходим для объяснения жанра жанров. В то же время т. Томашевский отметил, что путь формалистов не был ошибочен, а был условно необходим, как метод добывания определенной истины. Второй доклад был прочитан тов. Горбачевым, который доказывал буржуазное происхождение самого формального метода и в то же время старался показать, что под видом материализма и позитивизма формалисты очень часто проводят идеи неокантианской философии. В то же время на ряде примеров и цитат из Плеханова и Писарева Горбачев устанавливал закон связи между интересами общесоциальной жизни и одновременно интересами искусства. Виктор Шкловский указал, что общее изменение позиции формалистов объясняется исторически и, в частности, связано с переходом интересов в данный период истории литературы к тематике. Тов. Шкловский пытался также доказать, что генезис вещи — выяснение ее происхождения не объясняет диалектику вещи и механизмы ее применения, что сравнительно легко показать связь какого-нибудь явления искусства с его эпохой и очень трудно объяснить факт переживания этого явления и тех условий, которые его создали и факт изменения его функций. Говоря о докладе т. Горбачева, тов. Шкловский утверждал, что позиция Горбачева не имеет почти ничего общего с марксизмом, и чрезвычайно элементарна. - 46 - После этого выступления диспут принял резкий характер. Среди выступающих отметим профессора Державина, прочитавшего род небольшого доклада о науке вообще и о тех свойствах, которыми должна наука удовлетворять, и упрекнувшего формалистов в коллекционировании курьезов, нелепостей и окаменелостей. После него выступил профессор Яковлев, приводивший в опровержение формалистов несколько цитат Шопенгауэра и других писателей. Борис Михайлович Эйхенбаум в краткой речи указал на то, что ряд оппонентов формалистов не имеет собственных работ, в которых они могли бы показать образцы применения своего метода. Эйхенбаум утверждал, что марксистская теория литературы есть система, подлежащая построению, а не цитированию и, что современному историку искусства приходится учиться у марксистов историков вообще, но не у марксистов искусствоведов. В качестве одной из основных ошибок современной, так называемой марксистской критики, Эйхенбаум выдвинул то положение, что творчество писателей у нас объясняется вне условий его труда. Есть работы о возникновении профессионального певца в Аравии и Греции, но нет работ о моменте возникновения профессионального писателя в России. Мы ничего не знаем о характере тиража русской классической литературы и не знаем, как влиял журнал на литературу. Поэтому Эйхенбаум утверждал, что одной из ближайших задач квалифицированных искусствоведов является вопрос о выяснении этого ближайшего базиса литературных произведений. Тов. Тынянов, отвечая Державину, заметил, что если бы формалисты интересовались окаменелостью, то они в первую голову заинтересовались бы университетом и Академией Наук; что формалисты никогда не занимались подсчетом и коллекционированием. Основным заданием искусствоведения сейчас, по мнению т. Тынянова, является изучение изменения понятия о литературе и изменения функций художественных приемов. В своем заключительном слове тов. Шкловский говорил о том, что время не может ошибаться; что работа последних лет убедила его, что прежняя формула об автономном литературном ряде, развивающемся вне пересечений с бытовыми явлениями, что эта формула, бывшая всегда только рабочей гипотезой, — сейчас должна быть осложнена. На примере Толстого Шкловский доказывал, что определенная социальная устремленность и злободневное задание автора являются почти необходимым условием для того, чтобы он мог создать новую художественную форму. Он патетически обращался к аудитории с предложением таким образом переломить метод, занимаясь им вне предвзятости и радуясь тем случаям, когда факты разрушают теорию. Продолжение доклада. Атмосфера аудитории все более накалялась. По методам спора и по отношению аудитории дело напоминало столкновение старо-напостовских и старо-футуристических методов полемики. Тов. Горбачев, оппонируя на замечания Эйхенбаума о необходимости исследования истории гонораров, заявил, что, вероятно, именно гонорары заставляют формалистов изменить свою первоначальную точку зрения. Конец диспута очень трудно передать в хронике, так как публика настолько живо реагировала на докладчиков, что докладчики с трудом слушали друг друга. |
не 1920-х годов формальная школа стала одним из самых ярких явлений советской научной и литературной жизни. Связано это было прежде всего тем, что среди сторонников нового подхода было много ученых - литературоведов и лингвистов - мирового уровня. Другим существенным фактором было конечно то, что многие формалисты были не только и не столько кабинетными учеными, но зачастую обладали незаурядными талантами в области публичной полемики - как печатной, так и устной — здесь одного имени Виктора Шкловского будет более, чем достаточно, хотя блестящими полемистами были и Тынянов, и Эйхенбаум, и Роман Якобсон, да и многие другие формалисты.