Вернуться на главную страницу

ФОРМАЛИСТЫ О ФОРМАЛИСТАХ: РЕЦЕНЗИИ Г. ВИНОКУРА И Б. ТОМАШЕВСКОГО
НА „ПРОБЛЕМУ СТИХОТВОРНОГО“ Ю. ТЫНЯНОВА

Дискуссия о „формальном подходе“ к изучению литературы проходила не только по линии „формалисты — их противники“ (главным образом, марксисты). Не менее важными и интересными были споры внутри формалистского лагеря, представителей которого, несомненно, объединяло некоторое количество базовых основополагающих принципов, но в то же время по многим вопросам (как частным, так и достаточно принципиальным) велась напряженная плодотворная дискуссия, обычно доброжелательная, как в публикуемых ниже рецензиях Г. Винокура и Б. Томашевского на книгу Тынянова, но порой и достаточно резкая, особенно если эта критика была не публичной, а озвучивалась в узком кругу друзей и учеников.

Вышедшая в 1924 году книга Юрия Тынянова „Проблема стихотворного языка“ заметно выделялась на тогдашнем литературоведческом фоне нарочитой теоретичностью, сознательным отстранением от привычных прикладных областей - историко-литературной, стиховедческой, социологической или психологии творчества. Поэтому среди противников формализма - марксистов - она не вызвала особого интереса в качестве объекта критики. Обсуждалась она пБ. В. Томашевскийреимущественно в различных научных сообществах, так или иначе работавших в русле формального метода. В большой статье Бориса Эйхенбаума, обобщающей достижения формальной школы за 10 лет ее существования (1916-1926), книге Тынянова посвящено несколько абзацев. Согласно Эйхенбауму, „книга эта открыла тесную связь между значением слов и самой стиховой конструкцией, заново обогатив представление о ритме стиха и выведя формальный метод на путь изучения не только акустических и синтактических, но и смысловых особенностей стиховой речи“ (см. публикацию на OPOJAZ.RU: https://www.opojaz.ru/method/method07.html). Эйхенбаум - ближайший друг и соратник Тынянова, поэтому естественно, что он не высказывает никаких замечаний в адрес теории Тынянова, тем более в данной статье, призванной подчеркнуть последовательность и единство коллективных усилий формальной школы.

Рецензии Бориса Томашевского и Григория Винокура также представляли собой отклики из близкого и вполне дружественного круга. Томашевский формально был членом ОПОЯЗа, но он был тесно связан и с московскими формалистами - прежде всего с Московским Лингвистическим Кружком (МЛК), в работе которого принимал активное участие*. Одним из лидеров МЛК был и Григорий Винокур, а отношения между МЛК и ОПОЯЗом были в целом достаточно близкими.

Тем не менее, и Томашевский и Винокур далеко не во всём были солидарны как с опоязовским „триумвиратом“ (Шкловский - Тынянов - Эйхенбаум) в целом, так и с конкретными концепциями его Г. О. Винокурчленов, будь то теория мелодики стиха Эйхенбаума или принцип „единства и тесноты стихового ряда“ Тынянова. Поэтому рецензии Винокура и Томашевского, специально посвященные только что вышедшей в тот момент книге Тынянова, представляют большой интерес как яркий пример внутриформалистской полемики, в полной мере сохранявшей конструктивный настрой и заинтересованную благожелательность по отношению к работе коллег и единомышленников.

Надо отметить, что перу Томашевского принадлежит ряд целый рецензий на работы российских-ученых формалистов - Тынянова, Шкловского, Жирмунского. См. весьма содержательную статью А. Дмитриева: „Борис Томашевский — рецензент: в лаборатории формального метода“ // Revue des études slaves. 2020. XCI (4). - p. 507-520.

Г. О. Винокур также внимательно следил за современными ему публикациями в области литературоведения и лингвистики. Наиболее важные рецензии, написанные им, вошли в состав сборника его работ „Филологические исследования“ (М.: Наука, 1990). Там же была перепечатана (с некоторыми неточностями) и рецензия на книгу Тынянова (С.83-86), где она сопровождается обстоятельными комментариями Максима Шапира, в которых подробно раскрыта разница позиций Винокура и Тынянова касательно проблем поэтической семантики. Рецензия Б. В. Томашевского после ее первой публикации в 1924 г. не переиздавалась.

На сайте OPOJAZ.RU обе рецензии публикуются по текстам первоначальных публикаций c сохранением информации о пагинации (постраничной разбивке) в журналах „Русский Современник“ (1924 № 3. - С. 265-268 и „Печать и революция“, 1924, № 4. С. 269-271).

* См. „Томашевский и Московский лингвистический кружок“: Вступ. заметка и публикации Л. С. Флейшмана // Ученые записки Тартуского государственного университета. 1977. Вып. 422 (Труды по знаковым системам, IX). - С. 113-132, а также „Б. В. Томашевский в полемике вокруг «формального метода»“, публикация Л. Флейшмана // Slаviса Hierosolymitana, vol. III, 1978, р. 385-386.

Борис Томашевский

Ю. Тынянов. — „Проблема стихотворного языка“.
Российский Институт Искусств. Вопросы поэтики. Выпуск V. „Academia“.
Ленинград. 1924. Тираж 3000. Стр. 138.

("Русский Современник", 1924, № 3. С. 265-268)


- 265 -


Книга Тынянова — принципиально нужная и весьма современная. Почему в стихотворной речи словесные темы приобретают совершенно особый вес? Почему нестерпимо перекладывание прозы в стихи и совер-


- 266 -


шенно невыносим пересказ прозой стихотворения? Почему „мысль“ нисколько не привлекательная в прозе получает в стихах неожиданную яркость? Почему поэзия может быть, с точки зрения прозаической речи, как сказал Пушкин, „глуповата“? В чем механизм этой переоценки значений и в чем специфичность стиховой семантики? Все эти вопросы ставятся на очередь Тыняновым в его работе и намечаются пути к их разрешению.

В первой части труда Тынянов дает определение стихотворного ритма, причем, для выделения принципиального отличия стиха от прозы, останавливается преимущественно на свободном стихе, в котором отсутствует метрическая система, обычно выдвигаемая как специфическое свойство стиха вообще. Признак стиха автор видит в членении речи на стиховые ряды (причем придает большое значение графическому дроблению стиха на строчки, как знаку этого членения), обладающие каждый единством и словесной теснотой. Из этих свойств вытекает то усиленное переживание слова, как конструктивного элемента речи, обладающего особыми свойствами в сравнении со словом разговорным и прозаическим, которое автор именует динамизацией слова. Кроме того, слово переживается как протекающее последовательно одно за другим (а не воспринимаемое одновременно во всей фразе, как в прозе), что означается термином „сукцессивность“ (в противоположность прозаической „симультанности“).

Во второй части автор после введения, излагающего основные моменты семантики слова, разбирает на образцах семантические следствия указанных признаков стиха (т. - е. единства и тесноты стихового ряда и вытекающих отсюда динамизации и сукцессивности). Работа заключается замечаниями о влиянии на значение стихов инструментовки и рифмы и о природе „образности“ в стихе.

Затрагивая обширные области лингвистики и поэзии, при этом области наиболее трудные и наименее „отстоявшиеся“ в современной науке, книга Тынянова является исключительно сгущенной по своему изложению, так как каждое утверждение автора требует справок и аргументации. Это в значительной степени затрудняет изложение, — а со стороны автора не принято достаточных мер к тому, чтобы изложение это сделать ясным и простым. Напротив, его как будто бы пленяет сложная немецкая терминология, сложная система цитат из немецких авторов (вообще — германский материал перегружает книгу). Эта темнота и трудность изложения делают неубедительными или недостаточно убедительными и некоторые утверждения автора.

Так, в определении ритма автор совершенно справедливо возражает против акустической точки зрения на поэтическую речь, доказывая между прочим возможность в конструкции речи заменять звучащие элементы другими, со звучанием ничего общего не имеющие („эквиваленты“). Но напрасно он старается при этом выдвинуть моторно-энергетический момент, так как несомненно его эквиваленты этой энергией не обладают, предполагать же в них потенциальную энергию мы не имеем права, так как с тем же основанием можно было бы в этих эквивалентах предположить и потенциальное звучание. Очевидно вообще надо расстаться с физической и физиологической трактовкой стихового ритма, и видеть в этих акустических и моторно-энергетических моментах лишь результат каких-то иных соотношений, результат, осуществляющийся лишь в определенных условиях (напр. в условиях классического стиха) Кстати, эти эквиваленты не совсем осторожно иллюстрируются на примерах замены стихов строками точек. Так, первый пример (Пушкинское „К морю“, строфа „Мир опустел...“, пример, прежде неосторожно трактованный М. Л. Гофманом в первой главе науки о Пушкине) есть несомненная ошибка: мы имеем дело с явным цензурным про-


- 267 -


пуском. Примечание издателей о том, что здесь автор поставил З ½ строки точек, лишь подтверждает вмешательство цензуры, так как из переписки Пушкина явствует, что подобные примечания были обязательны в случае цензурных пропусков, ибо цензура не допускала обнаженной демонстрации своей работы. Таким же „неконструктивным“ моментом являлись белые полосы в подцензурной прессе военного времени.

Настаивая на особом значении графического деления стихотворения на строки, автор, пожалуй, переоценивает и этот фактор. Так пример стихов из Маяковского (стр. 69) неубедителен, потому что в нем, вопреки свидетельству автора, наличествуют рифмы (блестело — бестелые, или — скользили) обычной перекрестной системы, формулирующие стиховую конструкцию. Графика только знак, вроде знака препинания, который выражает какие-то иные речевые соотношения и который лишь иногда является единственным объективным свидетельством этих соотношений (подобно тому, как в разных случаях только знаки препинания дают возможность понять фразу), и иногда имеются факторы настолько сильные, что графика становится не нужна и лишь сопровождает и без нее ясную речь. Так, классические стихи Пушкина, даже будучи напечатаны прозой, — все же стихи. Песнь о буревестнике Горького, баллады Поля Фора, стихи Шкапской — настоящие стихи, хотя и печатаются прозой. Строки Маяковского не есть ритмические строки-стихи, и у него стихотворение делится на стихи, обычно не совпадающие с членением на строки (см. напр. совершенно очевидные примеры из сборника „Маяковский издевается“). Природа соотношений, выражаемых знаком строк, у Тынянова недостаточно ясно определена. Термины „динамизация“, „сукцессивность“ слишком зыбки и отличаются какой-то метафоричностью и импрессионизмом.

Пробелом в исследовании Тынянова является и то, что, обратив особое внимание на изоляцию стиховой строки, он не исследовал достаточно семантических последствий сопоставления стихов и нарождающейся отсюда аналогии. Между прочим механизм этой аналогии был известен старинным версификаторам и обнажался в особых стиховых трюках — „vers rapportés“, где семантически сочетались аналогичные по положению слова стихов и полустиший, напр.:

Pastor, arator, eques, pavi, colui, superavi,
Capras, rus, hostes, fronde, ligone, manu.

Стихи распадаются на 3 аналогичные фразы: Pastor pavi capras fronde, arator colui rus ligone, eques superavi hostes manu, той же природы „vers brisés“ вроде знаменитых стихов, сюжетно мотивированных Вольтером в его Задиге.

Этот закон семантических и синтаксических аналогий и параллелизмов действует и в современных, не трюковых стихах. Так построены стихи Пушкина:

И смертью (чуждой сей земли
Неуспокоенные) гости.

Согласование идет по вертикали: „и смертью неуспокоенные“, „чуждой сей земли гости“.

Стиховые аналогии и параллелизмы обладают особей силой специфически стиховых прогрессивных ассоциаций: сопоставление ритмическое влечет за собой и сопоставление семантическое, почему в стихах, несмотря на самые смелые переходы и смены тем, мы чувствуем смысловую связь, и чем сложнее ритмические несоответствия (напр., чем прихотливее повторяющийся строй строфы, тем менее заметем тематический беспорядок слов.

Но не будем настаивать на том, чего в книге Тынянова нет. Важно то, что она открывает, об'единяя научные проблемы под новым углом зрения, новую область изучений, может быть, является преддверием новой научной дисциплины, которой предстоит связать до сих пор авто-


- 268 -


номные главы поэтики — метрику, стилистику и тематику.

Б. Томашевский.

Проблема стихотворного языка — одна из центральных проблем нашей теоретической поэтики, до сих пор ни разу еще нами не поставленная во всем своем объеме. Уже в силу одного этого нельзя не быть благодарным Ю. Тынянову за попытку его решить эту проблему в исследовании, претендующем на строгий теоретический характер. Признательность наша автору должна быть тем более велика, что он пытается подойти к своей проблеме как к проблеме в строгом смысле лингвистической, т. е. семасиологической, между тем как до сих пор если и пробовали мы теоретически рассуждать о стихе, то разве лишь с точки зрения его звучания, с точки зрения стихотворной фонетики — для лингвиста внешней и преимущественно вспомогательной. Из всего этого не следует еще, однако, что проблема стихотворного языка как проблема семасиологии разрешена Тыняновым удовлетворительно. Существенные противоречия обнаруживаются уже в том, как автор понимает свою задачу. Указывая в предисловии к своей работе, что изучение стиха должно быть связано с изучением «значения и смысла поэтического слова», автор вслед за тем формулирует свою задачу так: «Задачей настоящей работы является именно анализ специфических изменений значения и смысла слова в зависимости от самой стиховой конструкции». Но задача, очевидно, заключается в том, чтобы самое эту «стиховую конструкцию» осмыслить как явление семантическое, как значение sui generis. Между тем из приведенной здесь формулировки Тынянова выясняется, что не самый смысл стиха как особого значения и знака его интересует, а лишь зависимость, которая предполагается им между языком и стихом. «Стих», таким образом, уже не есть для Тынянова «язык», а лишь нечто такое, что язык изменяет, деформирует и этим сообщает ему значение «языка поэтического». Такая точка зрения приводит к двум, по крайней мере, нежелательным последствиям. Во-первых, поскольку «конструкция» есть лишь повод для постановки вопроса о значении, а не само значение — постольку возникает опасность, что мы останемся при прежнем механистическом истолковании стиха, и самый стих, вместе с его существеннейшей характеристикой — ритмом, останется висеть в асемантической пустоте. Во-вторых, мы неизбежно попадаем в старый опоязовский тупик: язык практический и язык поэтический, из которого не может быть найден выход, пока поэтическая речь генетически понимается как некое искажение, деформация речи практической, а не учитывается в своей собственной, специфической поэтической функции, как независимая статическая система. Оба эти результата и характеризуют работу Тынянова в ее целом. Схема работы такова: в главе первой — «Ритм, как конструктивный фактор стиха» — Тынянов раскрывает содержание понятия стихотворного ритма как явления, определяющего смысл поэтического слова; глава вторая — «Смысл стихового слова» — иллюстрирует самую эту зависимость смысла от ритма. Обе части книги при этом всецело отправляются от понимания стихотворного языка как речи, деформированной ритмом.

По счастью, однако, глубокая филологическая чуткость Тынянова придает отдельным страницам его работы такой характер, который сам собою вносит некоторые существенные коррективы в вышеочерченные принципиальные положения книги. На протяжении всей работы Тынянова мы встречаемся с замечаниями и формулировками, которые как бы свидетельствуют, что автор при неко-

- 270 -

торых других условиях мог бы, по меньшей мере, догадаться, в чем, собственно, состоит проблема стиха как особого языкового знака. Это сказывается уже на том определении ритма, какое дается в книге Тынянова. Стихотворный ритм, согласно этому определению, складывается из взаимодействия следующих четырех факторов: 1) единство стихового ряда, 2) теснота его. 3) динамизация речевого материала, 4) сукцессивность речевого материала (с. 47). Не входя здесь, по понятным соображениям, в существо вопроса о стихотворном ритме, отмечу, что если оба последних пункта и вызывают у нас некоторые механистические ассоциации, то первые два вносят, несомненно, новую и свежую струю в обычное фонетическое понимание стихотворного ритма. Симптоматично уже то, что, защищая свое понимание ритма, Тынянов принужден развернуть широкую полемику с так называемой «Ohrenphilologie» Зиверса и Зарана, наделавшей в свое время столько шуму — результатами своими далеко не оправданного. В этой связи совершенно особый интерес приобретает то место работы Тынянова, где он вводит понятие эквивалента поэтического текста. Под таким «эквивалентом» автор понимает «все так или иначе заменяющие его (текст) вне-словесные элементы, прежде всего частичные пропуски его, затем частичную замену элементами графическими, и т. д.» (с. 22). В качестве такого эквивалента Тынянов приводит XIII строфу из пушкинского стихотворения «К морю», где, как известно, Пушкин после слов «мир опустел» поставил в печати 3 ½ строки точек. Что же такое эти точки? «Звучащим и значащим, — пишет Тынянов, — здесь оказывается только отрезок первого стиха. Точки здесь, само собою, не намекают даже отдаленно на семантику текста и его звучание, и все же они дают вполне достаточно для того, чтобы стать эквивалентом текста» (с. 23). В том-то, однако, и дело, что значит здесь не только отрезок первого стиха — «мир опустел»: значат сами точки. В противном случае — вместо XIII строфы стихотворения у нас была бы полная бессмыслица. Сами точки обладают здесь значением, у них своя семантика, а потому в высокой мере праздным является вопрос, намекают ли точки или нет на семантику текста. То же самое следует сказать относительно другого примера Тынянова — о пропущенных строфах «Онегина». И здесь сам пропуск является значащим, совершенно независимо от того, «заменяет» он текст или нет. С этой точки зрения нельзя даже, собственно, говорить об «эквиваленте», ибо стих, состоящий из точек, есть такой же знак, как стих, написанный буквами, и уже совсем трудно согласиться с Тыняновым, будто подобного рода стих есть «знак метра» только и будто «эквивалент» — «обнажает метрическую сторону стиха» (с. 27). И вот, если бы Тынянов сумел так оценить свое тонкое наблюдение, та он уже очень близко подошел бы к пониманию проблемы стиха как языкового знака sui generis. Менее всего следует пугаться при этом, что такое понимание дела заставляет нас оперировать с данными чисто графического характера. Пора, наконец, попять, что буква есть такой же знак, как и звук. Сам Тынянов, во всяком случае, графики не боится, и в книге его мы встречаем немало интересных соображений относительно графического языка. Мало того, он сам признает, что «графика (…) является сигналом стиха» ( с. 31), да и вообще выдвигаемый им принцип единства стихового ряда, с помощью которого он оценивает, например, специфически стиховое значение enjambement, иллюстрируется чисто графически (с. 61 сл.). Вопрос заключается в том только, исчерпывается ли графическими признаками характеристика стиха как особого знака и где следует искать дополнительных его признаков.

Как бы то ни было, принцип единства стихового ряда, устанавливаемый Тыняновым в анализе стихотворного ритма, уясняет весьма многое в природе стиха, и в этом, независимо даже от прочего, большая заслуга исследователя. Как уже упомянуто выше, чрезвычайно существенную помощь оказывает Тынянову принцип этот во второй части его работы — при анализе enjambement и схожих явлений стихотворного языка, с помощью которых намечается путь к отграничению стиха от прозы. Конкрет-


- 271 -

ная интерпретация автора заслуживает самого пристального внимания: здесь мы многое узнаем и многому можем поучиться. В той же мере интересны чисто семасиологические рассуждения Тынянова в начале второй части его работы, где в смысловом составе слов выделяются основные и второстепенные признаки значения. Серьезным недостатком этой части работы Тынянова является зато отсутствие анализа внутренней формы, что тем более странно, что уже в предисловии автор ссылается на Потебню, по его словам, надолго определившего пути разработки вопроса о смысле поэтического слова. Психологизм Потебни нами изжит, но не исчезает ведь от этого необходимость в теории образа. Между тем этой-то теории как раз и не хватает у Тынянова. Остается удивляться, как не видит Тынянов, что, анализируя «колеблющиеся признаки» значения в стихах Блока, Хлебникова, Тихонова, что, говоря о «кажущемся значении», «кажущейся семантике», — он имеет дело с внутренними формами, с поэтическими образами. Об образе Тынянов, впрочем, упоминает на заключительных страницах своей работы. Насколько недостаточны, однако, и неудовлетворительны эти упоминания, видно хотя бы из того, что под образом здесь разумеется «вторичное явление поэзии» и что самый образ здесь анализируется опять-таки в свете той «деформации», которая, к сожалению, остается главным исходным пунктом для всех построений автора. Автор так и заканчивает свою книгу. «Перспектива стиха преломляет сюжетную перспективу». При этом делается ссылка на Гёте, который говорил, что если бы его «Римские элегии» переложить размером байронова «Дон-Жуана», то содержание элегий показалось бы соблазнительным. Но ведь совершенно очевидно, что в данном случае Гёте говорил не о смысле собственно своих элегий, не о сюжете их и не об образе, а о том особого рода «смысле», который придается поэзии ее экспрессивными качествами — выразительностью. Именно о такой выразительности идет речь и в тех случаях, когда стиховое слово является как бы «бессмысленным», когда оно имеет лишь «видимость значения» и где Тынянов говорит об «эквиваленте смысла» («но звуки правдивее смысла и слово сильнее всего»).

Из изложенного видно, что работа Тынянова подымает целый ряд первостепенной важности вопросов. И нет ничего удивительного, что вопросы эти окончательного решения в рамках его работы не получают: странным было бы обратное. Самая постановка вопросов у Тынянова чрезвычайно интересна, свежа, оригинальна. Материал в книге собран исключительно богатый и разносторонний. Всего этого, конечно, с избытком достаточно для того, чтобы признать рецензируемую книгу явлением большой ценности в нашей филологической литературе. Будущий исследователь проблемы стихотворного языка обойти книгу Тынянова, во всяком случае, не сумеет.

Г. Винокур